Счастливый день

Всё было хорошо — семья как семья: отец, мать и сын. Родители работали, оба в каких-то фирмах. Жили в достатке. В относительном достатке. Думали жить ещё лучше. Мечтали — ещё пару лет, и могут позволить себе машину, а там и о новой квартире можно подумать.

Но сейчас такая жизнь, что лучше ни о чём не мечтать. А уж строить многолетние планы вообще ни к чему. И ещё сейчас такая жизнь, что если хочешь остаться на работе (на хорошей, высокооплачиваемой работе), лучше молчать. Что бы ни видел, что бы ни делалось на фирме — молчи.

Максим знал это, но пришло время, не сдержался — заступился за одного хорошего сотрудника – отличного работника, отличного семьянина, в результате — оказался «за бортом». Сократили без выходного пособия. А того, за кого он заступался, оставили — будто в укор ему.

А тут и Мария оказалась «за бортом» тоже по сокращению штатов. И опять могла бы остаться — выгодный работник: взрослый ребёнок, на больничном листе почти не бывает, в выходные, если надо, тоже потрудится на благо компании. Но под сокращение попала женщина, у которой двое маленьких детей. Той бы самой постоять за себя. А она в слёзы: «Что я буду делать, на что жить?» Ну, Мария не сдержалась, влетела в кабинет начальника отдела со словами: «Да как вы можете? у неё малолетние дети!» Начальник отдела только качнул головой — что ты, мол, дурочка, наделала?! А когда она поняла, что наделала, была уже на улице. Не любят у нас заступников. Да и что заступаться, если начальство итак знает, кого увольняет? И зачем? Плетью обуха не перешибёшь. Выгородишь кого другого — в немилости окажешься сам.

Марии ещё повезло — ей выдали выходное пособие. Нет, она могла бы обратиться в суд, и, скорее всего, победа была бы за ней. Но какой ценой? Её бы восстановили, но отношения-то испорчены. И, не дай Бог, прогорит фирма. На другую работу её уже не возьмут. Склочников у нас не любят, а она, по всем параметрам начальства, именно склочница.

Жизнь приняла иной оборот. Сначала лишились достатка, потом вообще сошли на нет. Жили кое-как, питались очень скромно. Стыдно было ходить в магазин. Что они могли позволить себе — макароны, картошку, ну и растительное масло, иногда молоко. А рядом стояли тележки, в которые бухали всевозможные банки, бутылки, колбасы, сыры.

Но держались. Изо всех сил.

Хуже всего было Егору. Дети, как никто другой, чувствуют настроение семьи, и не только чувствуют — воспринимают по-своему, и всё это читается на их лицах. Когда-то весёлый, открытый парень, потихоньку сникал. Уже нет новых рубашек, джинсов, кроссовок, а тут сломался сотовый, и отец смог купить ему только дешёвый, а это больше всего удручало, даже бесило.

Дальше было хуже. Егор уже не мог позволить себе сходить на дискотеку — что там делать без гроша в кармане? А дальше и больше — не мог пригласить друзей домой — куда, в эту нищету, где давно не пахло какой-то дорогой кулинарией, где царит хаос и смятение? Нет, лучше не надо.

Парень замыкался, грубел. Он стал изгоем общества. Его сторонились, а ему казалось — им пренебрегали, а порой и злорадно смеялись. Да, сейчас не любят неудачников. Хотя им может стать в наш тяжелый век любой и каждый. Но сейчас их время, они на высоте, а ты в низине, если не в самом низу.

Ругал, корил себя — когда-то и ты свысока поглядывал на бедных детей, а они были, а они есть, и они будут в любом классе — ибо это особый класс, и им сейчас всех тяжелее. Тебе бы помочь, приободрить, даже подружиться с кем-то из них — нет, ты был не из их числа, ты был на полголовы выше.

Всё в жизни предопределено, всё приходит вовремя. Каждый поступок, каждая мысль несёт свою энергетику. Как ты сегодня поступаешь с людьми, так завтра поступят с тобой. Умный понимает это, мудрый вообще не замечает неравенства — ибо все люди на Земле равны уже тем, что, будь ты трижды богатый и будь ты трижды бедный, каждый приходит в своё время, и каждый в своё время уходит. Ни от жизни, ни от смерти откупиться нельзя. Загадано человеку родиться — он придёт на этот свет и придёт в своём качестве, как был создан, как задуман, раскроен, и придёт именно к тому, кому он предназначен. Одна женщина рожает, а ребёнок оказывается у других родителей именно потому, что для них он и создан, для них пришёл в этот мир.

Также и со смертью – один всю жизнь копит добро, обманывая других, идя по головам. Одна вилла. Другая вилла. А там и жене, сыну кусочек землицы с каким- то домиком прихватить. А что получается? А то, что в один прекрасный день он лишается всего этого, именно потому, что его время пришло, вернее, Время Смерти. И никакие деньги, даже баснословные, никакие виллы, никакое золото, даже бриллианты тут не помогут. Смерть не разбирает: бедный ты или богатый, она приходит и уводит за собой. И как же трудно умирать богатым, неимоверно трудно! Как умирать?! Зачем?! Если всю жизнь копил, если всю жизнь холил и лелеял жизнь, если всю жизнь холил и лелеял себя? Нет! Нельзя! Никак нельзя! А это куда?! Виллы, машины?..

Нет, страшно умирать богатым. Ведь всё: и виллы, и машины он оставляет другим — пусть даже детям, внукам. А его не будет, его уже почти нет.

А любовницы уже отошли – только почуяли запах смерти, только увидели, что он уже одной ногой там. Они, что можно, взяли у него, для них есть и другие – более молодые (пусть даже и не более богатые). Зачем терять время на дряхлого старика?

И уходит он отгороженным — как сам не позволял себе добрых слов в отношении с женой и детьми (хватит с них денег!), так и они не питали к нему нежных чувств. Уходишь – уходи, освободи место другим.

Легче жить бедняку (по теперешним понятиям — середняку, это по отношению к богачам — бедняку). Приходит в мир бедным, трудится, живёт, печётся о своей семье и о своём любимом деле, и умирает бедным, и жаль ему только семью: жену, детей. И им очень жаль того, кто уходит от них – ибо он дал им богатство, несравнимое ни с золотом, ни с бриллиантами, он научил их жить и чувствовать жизнь. Такие люди идут по жизни или рабочими, своим трудом добывая хлеб, или же геологами, путешественниками, или же учёными, учителями, воспитателями, библиотекарями, врачами. К этой же категории относятся и люди искусства: писатели, художники, артисты. Неброский достаток — зато души огромны и чисты, в них столько пламени и добра, что хватает не только на свою семью, но и на других людей.

Да, над такими людьми сейчас смеются, злорадствуют в глаза, выставляя напоказ свои цепочки и перстни, скаля золотой рот. Но в душе те же богатые завидуют им — ибо эти люди неподкупны, ибо у них светятся глаза, ибо они несут себя настоящими хозяевами Земли, ибо они от земли, ибо пришли на этот свет не царствовать и повелевать, не казнить и миловать — они пришли творить свой мир, неповторимый, царственно- прекрасный. Эти люди умеют радоваться, новому ребёнку, другу. Эти люди умеют дарить. И подарки их весомы: это красоты мира, это любовь. А как они умеют восхищаться, той же природой мира, её красотой. И бриллианты для них никогда не скудеют — это солнце, это море, это друзья.

Да, Небеса дали этой семье время, чтоб переосмыслить жизнь, чтоб высветить её приоритеты, чтоб задаться вопросом: — «Как дальше жить? И с чем жить?» Чтоб и других увидеть по-новому, чтобы увидеть их отношение к новому себе. Чтоб чётко осознать, что всё в мире соизмеримо-

Время не стоит на месте. Отца взяли на другую работу — организовывалось новое предприятие, нужны были дельные работники, люди, что не пасуют перед трудностями, что стоят горой за других, таких же надёжных.

Семья вздохнула – закончилось время трудностей и лишений.

Но жить всё равно нечем. Максим не стал просить аванс. Не хотел унижать себя, к тому же нельзя сразу настраивать начальство против себя — ему надо было показать себя, и показать с лучшей стороны, а через унижение это сделать нельзя.

Мария понимала мужа, и сын понимал отца, они все понимали, что нужно время, чтобы вернуться на прежний курс жизни.

И всё равно уже гордая голова у сына. Гордость во взгляде — а это не скроешь, это видно сразу. И друзья вновь потянулись к нему, а может и он к ним, кто знает.

И всё равно Егор ущемлён — уже тем, что не может, пока не может, сходить на дискотеку, а ещё больше тем, что не может пригласить друзей к себе домой. А так хотелось, так уж хотелось, соскучился по всеобщему веселью, шуткам- прибауткам, просто по общению соскучился парень.

Но он держался. И не только держался, но и подбадривал родителей. Вставал бодрым, уходил бодрым и приходил тоже бодрым. Только иногда вздыхал, невольно, непроизвольно, и эти вздохи больше слов говорили о состоянии сына. Но после вздоха сын ещё больше распрямлялся, подмигивал этак заговорщицки, мол, ничего, зима да лето — переживём и это!

Он знал, что его время не за горами. Они все знали — им продержаться максимум неделю. После этого времени начальник отца сам предложит, даже не так — сам выпишет отцу аванс, и преподнесёт его как подарок за отличную работу. Значит, тем более молчать, тем более терпеть и делать вид, что у них всё хорошо.

Родители крепились – они воспрянули духом, они уже потихоньку строили планы на лучшую жизнь. «Во-первых, купим сыну новые брюки, куртку, рубашки»,- эти слова для них сейчас были самыми важными. Парень в одиннадцатом классе, а ни одной обновки за полгода. Так жалко сына, и даже сказать ему нельзя, что жалко его, что готовы вывернуться наизнанку, лишь бы ему помочь.

Трудно растить детей, гордых детей растить ещё труднее, зато потом как сладко душе, когда видишь, что ты создал, что ты подарил миру, той же избраннице, потом жене, тому же начальнику. Но как сладить с этим сейчас?

«Хорошие мысли просачиваются в сознание Небес и озвучиваются», а вот и другие слова: «Что хочет женщина, то хочет Бог» — эти слова верны, эти слова действенны и верны. Больше всего хотела приподнять своих мужчин — обоих! — Женщина: женщина-жена, женщина-мать. И Небеса снизошли до её мольбы. Да и о чём она просит, чтоб сытнее накормить семью? Это же мизер, это же так просто — так просто для Разума, для Небес.

Стечение обстоятельств, а стечение ли, а не предопределение Небес? Но так сложилось — муж попросил отыскать брюки — те брюки, что он давно не надевал, что валялись в каком-то дальнем ящике. Но пришло время надеть, да и брюки хорошие, даже обрадовался, что вспомнил о них. Мария отыскала брюки, машинально залезла в карман и обнаружила деньги, небольшие, но они так помогут им, они так им нужны.

Сказала об этом мужу. Тот обрадовался, вздохнул всей грудью. Теперь мы прорвёмся, уж теперь-то мы обязательно прорвёмся! А то уже возникала мысль — попросить этот проклятый аванс, не пухнуть же семье с голоду, а скоро это грядёт, быть может, завтра. А тут такое. «Да это же подарок Небес!» — только так он мог расшифровать находку жены. Протянул руку к деньгам (никогда так не тянул, всегда отдавал, дарил деньги семье и был счастлив), и Мария вложила в его руку деньги, не так много, но и не так мало, чтоб продержаться, не уронить себя. Пересчитал, да, и пересчитал. Сколько там? Хватит, нет? Мало, но всё же, хоть картошки купим, тех же окорочков, чуть яблок для жены — она так любит яблоки. Крохотные, неприхотливые желания, но как дороги они, как неоспоримы.

Сыну ничего не сказали. Да и говорить-то не о чем, порадовать сына нечем, если только более сытным обедом. Но это он увидит сам. А о большем пока мечтать рановато.

Рынок — тут только картошка, больше ни на что не смотрели. Но картошка, как по заказу, крупная, мясистая, чистая, без противных чёрных глазков, что ополовинивают клубень, да и красоты ему не прибавляют. Хотела чуть, на суп, а брала и брала: один пакет, второй, третий — только тут остановилась, только тут сказала себе: «Хватит!»

— Куда столько? — удивился муж.

— Хочу картошки! — только и ответила жена. Хотя подспудно зрела мысль, радостная, счастливая. Но она прятала её, даже от мужа прятала.

Муж не стал противиться. Обида ожгла сердце – жена хочет картошки. И ещё. И не сказала ни разу. Взмолился в душе: «Боже, если ты есть, помоги! Я больше не могу! У меня нет больше сил!» Душа вздохнула и улеглась.

«Супер-маркет» — название-то какое! Увы, пока не для них. Им бы простенький магазинчик со свежим хлебом и окорочками, но где их теперь взять, особенно в городе, эти простенькие магазины? Вздохнула. Набралась сил. Ничего, грядёт то время, когда они будут заходить сюда как полноправные покупатели, набирать продуктов щедро и расплачиваться тоже щедро. Пока же (гордо неся голову) Мария (муж не пошёл, зачем унижать его?) глазами прошлась по прилавкам, (непринуждённо — это всё у неё есть!), выбрала шоколад (не утерпела, не хотелось унижать себя), потом отобрала яблок, любимых, как по заказу, зелёных, не вытерпела, взяла пять штук красных (гулять, так гулять!) и отошла от фруктов. Так притягивал виноград, сочными боками соблазняла хурма, киви вопрошали: «Почему не берёшь нас, мы так хотим к тебе!» Так же непринуждённо прошла к хлебобулочным изделиям и выбрала не хлеб, а ведь хотела именно хлеб, а тут будто нашёптывал кто: только батоны, вот эти, жёсткие, упругие, и больше, больше! Взяла два. И опять подсказка: ещё, ещё бери! Нет, опять мало, бери ещё! И она взяла пять батонов. Куда это? Не знаю. Но уже знала, подсознательно зрела мысль, и пугала, и радовала: «Неужели? Я так хочу этого? Егорка! Егорка мой!»

Есть ли ещё деньги? Мысленно просчитала — конечно, есть! Значит, колбаса для бутербродов. Что ещё? Снова просчитала, всё, лимит закончился, больше ни-ни. Да и не надо, ведь самое необходимое она взяла. Остались деньги, чтобы прожить ещё дня два. Уже идёт к кассе, довольная, счастливая. Она всё взяла, и даже деньги остались. Но вот — нет, не всё! Не всё! Что же? Что я забыла? Селёдку? Ты забыла селёдку! А какая картошка без селёдки?!

И она чуть не бегом вернулась назад, лучезарная, ещё более счастливая. День сегодня выдался такой, он сделал её счастливой. И вот: «Чуть не забыла! Мне селёдки! Штук пять!» — и как же счастливо пело сердце, каким же счастьем откликалась душа, пока продавец взвешивала ей селёдку — жирную, пахучую, искрящуюся, переливающуюся как пять солнц, пять планет, что окружают её. Она была на вершине счастья, она была на вершине блаженства.

Вышла из «Супермаркета» счастливая. Денег ноль, едва хватило на покупки (слава Богу, что хватило! И тут подсказали Небеса), а радости — полные карманы! Только и сказала мужу: «Домой! быстро домой!» И они пошли пешком (на такси денег не было) к дому.

Вечер. Сын неспокоен. Устал быть отвергнутым, устал быть изгоем. Мечется из комнаты в комнату, пробует слушать музыку, опять выключает свой центр, просто лежит, просто не хочет жить. Родители молчат, не сказали ему ни о находке, ни и походе за продуктами — пусть попереживает, это тоже надо, хотя и жалко, страшно жалко сына.

Звонок. Сыну звонок — они чувствовали это, особенно мать. Мать всё чувствует, если она настоящая мать. Сын взял трубку, сын недоумевает — к нему просятся друзья, он ошеломлён, он не знает, что сказать. Мать поняла его, мать бодро сказала: «Приглашай друзей!» И подмигнула этак заговорщицки, что означало — не дрейфь! И сын так же бодро, откуда гордость взялась: «А прибегайте! Да! Да, все! и как о чём-то решённом — Жду!»

И вот она, ватага парней. Шумные, счастливые, будто и не было этой размолвки, будто и буря не шумела меж ними: заскочили, поздоровались, шумно так, весело: «Здрасте, этому дому!» Разделись и прошмыгнули в комнату сына. И сразу веселье, сразу тарарам. Молодёжь, такой она и должна быть, шумной, весёлой. Музыка — громкая, озорная, песни — бесшабашные, озорные и такие же бесшабашные, озорные голоса.

Сын прибежал на кухню — чем-то так вкусно пахнет? Чем это, а?! Мать кашеварит. В огромной кастрюле доваривается картошка — вкусная, ароматная, будто сто лет не ел, будто из прошлой жизни. На столе в двух больших тарелках разложена селёдка, а в середине стола огромные яблоки в такой же огромной красивой вазе. А ещё бутерброды, кучи бутербродов в двух огромных тарелках.

— Ма, это что?! — аж задохнулся, дух перевести не может. А он-то переживал, чем кормить эту ораву? А если ничем, то ему каюк!

— Прости, сынок, что не сказала сразу. — Мать уже жалела сына, ещё больше жалела, что сразу не призналась. – Мы сегодня нашли деньги в старых папиных брюках. Вот и закупили всё это.

Улыбнулась, хорошей материнской улыбкой.

— Я сразу, ещё в магазине, решила — ты пригласишь ребят, устроим ужин. А они будто почуяли, сами напросились.

— Вот и хорошо, мама, что не сказала. Это ж так лихо, что они сами напросились! – Обнял, чмокнул в щёку.

— Ну, мам, и чудо ты у меня!

— И ты чудо! И ещё какое чудо! – В душе же. Селёдке рад. Так больно, ужасно больно. Будто они работать не хотят, будто лодыри какие. А вот через что пришлось пройти, через что только не приходится пройти человеку.

Убежал сын – напоенный радостью, обласканный тёплыми словами. А мать ничего не может. Застыла посреди кухни, не шелохнётся. Хорошо, мужа нет. Зачем стеснять ребят, да и мешаться у жены под ногами тоже не след. Просто вышел погулять, просто на час- другой испарился.

Но вот опомнилась Мария: «Что это я? Ведь всё хорошо, всё уже хорошо?» Но боль лишь чуть улеглась в глубине души. Ещё не раз вернётся, время надо, чтоб отстала навек. Музыка вывела из полузабытья. Но у неё же всё хорошо. У нас уже всё хорошо.

Да и в комнате сына стало стихать, а вот и совсем стихло. Утомились ребята, пора сделать паузу. Мать выждала момент, чтоб не сразу, но и не опоздать (сын переживает), зашла в комнату и величаво так, непосредственно: «А идёмте-ка ужинать! Картошка стынет!»

И вся орава устремляется на кухню (благо она, как по заказу, большая), где накрыт стол, где в центре стола огромное блюдо с дымящейся картошкой и два чуть поменьше блюда с уже очищенной, подбодрённой луком и постным маслом селёдкой. А вот и бутерброды, что ещё надо изголодавшейся ораве? Да ничего!

– Ура! Картошечка! — только и сказала орава, усаживаясь вразнобой за стол.

И как же они ели, и как же они восхваляли картошку. И как же они восхваляли хозяйку дома, и как же они проникались уважением к другу, которого чуть не отвергли (ему казалось, чуть не отвергли). И из-за чего? Страшно подумать, из-за чего. Еда — она сплачивает нас (не вино, именно еда), она расслабляет и наполняет силой, она делает нас великодушнее и добрее. Да здравствует еда! И только слышно было: «Егор! Егорка! – и опять.- Егор!»

Да только ради этого мать сердце своё отдаст, душу свою отдаст. Хотя зачем так кроваво? Пригласи, накорми, будь великодушной, будь хозяйкой, этому же и детей учи.

Смели картошку с селёдкой, туда же улетели бутерброды. Молодёжь, везде задорна: и в музыке, и в еде. Засобирались. «Спасибо! Спасибо! Вы прелесть! Мать у тебя, Егор, прелесть!»

Она им: «А яблоки? Яблоки берите! Чудо-яблоки!» Похватали яблоки — пригодятся! Выкатились на улицу. И Егор с ними, на ходу шепнув матери: «Спасибо!»

Ничего не укроешь от матери. Заметила слезу в правом глазу сына. Стылая, звонкая слеза. Эта слеза многого стоит.

Горда мать, за сына горда, за этих ребят горда. Ведь поняли: не в бедности дело. Бедность проходит, человек остаётся. Ведь позвонили, пришли. Знать, не последний человек её сын, знать, чего-то стоит. Гордость в душе матери, радость в душе матери. За всех детей радость, за всех, кто умеет дружбу ценить. Дружба — самое лучшее и самое цельное слово на Земле.

А вот и муж рядом. И у него в глазах слёзы, полные глаза слёз, чтоб не обидно было ей, ведь они заодно.

— Как ты сегодня хороша! Как ты у меня хороша, родная! Как же ты у нас хороша! —

И пусть завтра у них не будет еды, всё пусть, но они выстояли этот день, они подарили его сыну. Этот день дорогого стоит.

Утром Максима вызвал начальник.

– Я хочу предложить вам небольшой аванс, нет, даже не в счёт будущей зарплаты, в счёт залога нашей дружбы. Вы мне по душе, вы столько знаете. Когда-нибудь я вам предложу сотрудничество, пока же хочу предложить отметить нашу работу походом в ресторан, и обязательно с женами.

Вот оно. Вот оно, счастье. Будь человеком, умей видеть других, и оно пребудет с тобой. Только будь человеком…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.