Как мама замуж выходила

Мать моя, Надежда Петровна, родилась 13 февраля 1929 года в Сибири, в большой крестьянской семье Петра Тарасовича и Веры Ефимовны Горлатовых. Вместе с ней росли старшие Анна, Петя, Таня и младшие Лида и Наталья. Всего пять девок и один парень.

Деревня, в которой они родились и росли, называлась тоже Горлатово, потому что давным-давно из Черниговской области приехал и основался на этом месте дальний их предок. Предание гласит, что там, в Черниговской области, нашли на его подворье икону и стали строить на этом месте храм (или часовню), а хозяева остались без земли и поехали в другом месте обживаться.

Добрались аж до Сибири и основали в Омской губернии (теперь Тюменская область) деревню. По фамилии основателей деревню и назвали, так она и осталась в местной топонимике.

Мамино детство прошло в довоенную пору, отрочество и молодость пришлись на войну. Была она работящей (как и все в их семье), отчаянной и крепкой. Косила так, что редкий мужик мог за ней угнаться, в войну лес заготавливала (как тогда говорили, для нужд фронта и тыла), по пояс в снегу, вместе с такими же бедолагами – девчонками, и мечтала поесть вволю. На быках возила грузы, с лошадьми не хуже любого конюха управлялась, для трактористов колхозных кашеварила в поле на костре с девяти лет. Как-то стала эта повариха дрова рубить, чтобы обед приготовить, да отлетел сучок прямо ей в лицо. Нос разбила, раскровила, ушибла, напугалась до смерти, а плакать боится. Тогда ее отец, работавший председателем колхоза, убрал девчонку с кухни, чтобы не наделала беды.

Сразу после войны, обидевшись на колхозное начальство, несправедливо оштрафовавшее ее на 10 рублей (она таких денег и за год не зарабатывала!), ушла мама из колхоза (эта история – тот еще детектив), и взял над ней шефство дядя — Семен Шилов — работавший лесничим.

Отец мой, Иван Алексеевич Бухаров, потеряв на фронте ногу, был демобилизован и вернулся в свою деревеньку Покровка, которая возникла из переселенцев «из России» (так о них говорили, предполагая, что Сибирь – это не Россия) и раскулаченных после прихода Советской власти. Здесь же жили его мать, отец и три сестры: Анна, Зинаида и Мария. Оставшись практически единственным кормильцем, он не потерял уверенности в жизни, а поступил учиться на фельдшера в ветеринарный техникум в Тобольске и надумал жениться.

Невест после войны было, как говорится, пруд пруди, но Ивану нужна была жена особая, чтобы быть не только помощницей мужу, но и работницей в большой семье.

Однажды про такую молодку рассказал ему дальний родственник Данила Шиляев. Он жил в одном поселке с Семеном Шиловым, водил с ним близкое знакомство, хорошо знал его племянницу Надю Горлатову и говорить о ней мог только в восклицательных выражениях.

Иван вдруг решился. Вроде сама судьба дала знак, да и тянуть с женитьбой некуда, возраст подходил к тридцати, война закончилась четыре года назад, пора строить свою семью.

Так, однажды вьюжным февральским вечером в рабочем поселке Закамышенка дверь избы, где жила Надя, распахнулась, и на пороге возник высокий стройный, прихрамывающий на одну ногу мужчина.

Оглядевшись вокруг, он остановился взглядом на девушке и заявил безапелляционным тоном:

— Вот моя невеста!

Не дождавшись ответа, взглянул еще раз:

— Пойдешь за меня замуж?

Надя вдруг как в омут с головой, благо смелой была, но и статус надо же соблюсти, отвечает:

— Надо у мамы спросить.

— Ну и ладно, — обрадовался жених,- спрашивай. Сегодня воскресенье, за неделю успеешь?

— Успею.

— Тогда в следующее воскресенье и поженимся.

Сказал так и пошел. Глянула в окно новоиспеченная невеста, видит, дохромал жених до каурой лошаденки, сел в сани и поехал прочь.

А она стала собираться, чтобы завтра с утра бежать к маме замуж отпрашиваться: мама-то в Горлатовой живет, а это 40 километров от Закамышенки. Путь немалый, потому что пеший, а время – февраль месяц, темнеет рано, дорога лесная, безлюдная. Поселок на полпути будет – Зоново – где земляки, можно будет забежать погреться и чаю попить.

Рядом с Закамышенкой — в двух километрах — деревня Каменка, в которой жили тот самый сват, дед Данила и дядя Семен с женой Ксенией Кузьмовной. Забежала по пути Надя к дяде с теткой, сказала, что жених приезжал и на воскресенье свадьбу назначил. Объявила и дальше побежала.

А тетя Сина (Ксения Кузьмовна), поспешила к соседям и друзьям пиво да самогон на свадьбу заказывать. Двадцать километров молодка пролетела как на крыльях. В Зоново уже зашла к землякам погреться и чайку попить. Тут соседка в гостях сидит. Что можно спросить у девушки двадцати лет? Во все времена одно и то же: «Замуж-то вышла?»

— Не вышла, — буркнула потенциальная невеста.

— А к Райке, вот, Колесниковой, вчера жених приезжал. Сватался.

Сообразив, что сказала что-то лишнее, мол, тебя не берут, а Райку берут, соседка поспешила загладить неловкость:

— Да жених-то какой-то незавидный, хромой совсем.

— На чем приезжал? — вскинулась Надя.

— На мерине,- опешила от напора соседка. — Да и мерин такой задрипаный, старый уже, видно.

— На кауром?

— На кауром.

«Мой жених, — пронеслось в Надиной голове. — Ах, он, зараза: сам свадьбу назначил, а сам поехал к другой свататься!»

Захлестнула обида гордую девушку, не могла понять: что не понравилось, жениху, чем она обидела его, чем не показалась? Ну, да нет, так и не надо! Подхватилась она и полетела назад в Закамышенку. Не бывать свадьбы с обманщиком! Обида ей дорогу сократила. В смятении не видела сама, как до дяди Семиного дома добралась. Заходит, а хозяева, увидев ее, остолбенели: не могла же она за это время до Горлатовой дойти и назад вернуться!

Рассказала им девушка все про жениха-обманщика, а они ее уговаривают:

— Не переживай ты, еще лучше найдем, не хромого найдем!

Идет Ксения Кузьмовна провожать племянницу в Закамышенку и по дороге успокаивает, как может. Глядь, а виновник горя девичьего, дед Данила Шиляев за оградой дрова колет.

— Сейчас,- говорит тетя Сина,- я ему все скажу,- и со всего размаха наскочила на мужика:

— Ты что же, Данила, насмешку какую захотел сделать? Почто девку позоришь?! Она у тебя кусок съела?! Почто таких женихов посылаешь, которые по всей округе свататься ездят. Столько лет мы тебя привечали и почитали, а ты так нам отплатил….

Маленькая, тщедушная, обычно тихая и неприметная Ксения Кузьмовна вдруг воспылала гневом негодования, и весь бешеный запал обиды за племянницу выплеснула на деда Данилу.

Ох, как взвился Данила Шиляев, забыл и о возрасте своем, тут же подхватился, чуть не бегом побежал в Покровку, к далекому родственнику своему Ивану Алексеевичу! Побежал и свою честь защитить и Надюхину, и имя свое перед соседями очистить.

Что уж там было между сватом нечаянным и женихом новоявленным – теперь никто не узнает. Оба ушли в мир иной, и рассказать о своем разговоре никому не смогут. Только в тот же вечер постучал дед Данила в Надину избу в Закамышенке. Постучался требовательно и подал записку химическим карандашом написанную: «Никому не верь. Я возил сваху к племяннице. Свадьба будет, как договорились. Иван».

Ох, обрадовалось сердце девичье, забилось и запело, не столько от любви, сколько от справедливости: значит, не променял ее жених на Райку, значит, и правда жениться хочет, раз прислал нарочного с запиской к ней.

Собралась в две минуты и побежала опять к маме (папа-то на фронте погиб, под Ленинградом в феврале 1944-го), замуж отпрашиваться.

Теперь уже другой дорогой побежала, хоть и длиннее она, но зато помимо Зоново, через Лебедевку на Лесную, там ночевала у подружек и с утра еще 20 километров до Горлатовой, до родительского дома. Зашла с мороза и к маме:

— Можно, мама, замуж пойду?

А мама Надина – моя, то есть, бабушка — Вера Ефимовна, женщина статная, сдержанная, с достоинством. Помню, ей уж лет за шестьдесят было, когда один проезжий человек увидел ее, спокойно сидящую на лавке со сложенными на коленях руками, и сказал:

— С таких женщин только иконы писать.

Спина прямая, лицо открытое, гордое, движения величественные – посмотрела с пониманием на дочь:

— Иди. Мне ведь девок-то не солить.

Вот и получила Надя благословение родительское. Погостила ночку и обратно в Закамышенку, уже в качестве официальной невесты к свадьбе готовиться.

Не обманул Иван, сыграли свадьбу в воскресенье, как и обещал. А потом пятьдесят пять лет прожили. Отметили серебряный юбилей жизни совместной, и золотой, в церкви обвенчались. И все годы мама была опорой и помощницей отцу, в любом деле его поддерживала.

В праздники дом наш от народа ломился, в будни вся семья работала от зари до зари, и заботы были и радости, и всегда была песня. Гениально умел петь мой папка. Все гости слушали его, как зачарованные, подтягивали, как могли по взмаху его, самодеятельного дирижера, руки. Видать, гены удачно сошлись от отца гармониста и матери певуньи, а может, и еще были какие-то таланты в предках его. Только и я частенько, лежа на русской печке и слушая, как папка выводит голосом сложнейшие рулады: «…Вона брала-выбирала-а-а, тонкий голос подовала-а-а…», — думала, что надо бы ему петь в Большом театре, потому что нет невозможного для голоса его.

Нам, детям, его талант не достался, не сильно певучими выросли и внуки. Но, думаю, где-то, когда-то проснется певческий ген нашей семьи, и услышат еще бухаровские потомки: «…Выноси-ка ключи золотые-е-е, стояла-думала цыганочка молода…» — одну из любимых папкиных песен.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *